Лошадиная голова

И только повеет ветер, а колодочка — стук-стук о стену, а дочка в хате:

— Это мой татонька дрова рубит.

Вот уже и ужин готов, а отец все не идет и не идет в хату. Ждала она, ждала, а потом думает: «Пойду погляжу, где он». Вышла, обошла вокруг хаты — нету отца. А на дворе темень, хоть глаз выколи. Вернулась в хату — неохота одной ужинать. Походила-походила по хате: «Пойду, — думает, — покличу, может, кто отзовется».

Лошадиная голова
Лошадиная голова

Вышла, стала на пороге и кличет:

— Ой, кто в лесе, кто за лесом, ко мне ужинать идите! Никого не слыхать. Она опять:

— Ой, кто в лесе, кто за лесом, ко мне ужинать ступайте!

Не слыхать никого. Кличет она в третий раз. Вот и отозвалась Лошадиная голова. Стучит-гремит, к дедовой дочке на ужин спешит.

— Девка, девка, открой! Она открыла.

— Девка, девка, пересади через порог! Она пересадила.

— Девка, девка, посади меня на печь! Она посадила.

— Девка, девка, дай мне поужинать! Подала она ей ужинать.

— Девка, девка, полезай мне в правое ухо, а в левое вылезь!

Как заглянула она в правое ухо, а там всяких пожитков видимо-невидимо! Чего там только нету!.. И одежда всякая, кони, кареты и украшения. А золота и серебра!.. А денег!..

— Ну, бери ж, что тебе надобно и сколько хочешь, — говорит Лошадиная голова, — это за то, что ты меня слушалась.

Вот набрала девка себе всякого добра и в левое ухо вылезла. А Лошадиная голова так и загудела, куда вмиг и пропала, будто сквозь землю провалилась.

Утром вернулся дед. Вошел в землянку, — куда уж там! Не узнать ни землянки, ни дедовой дочки: в землянке, словно в светелке, убрано все и чисто, а дедова дочка сидит, как панночка, важная, в шелковом платье да в золоте, а возле нее слуги и служанки ходят, и только глазом она поведет — они уж знают, что ей надо. Только вошел дед, она сразу же обо всем, что было, ему рассказала, дала ему денег.

— Это, — говорит, — тебе, дедушка, за то, что ты меня, несчастную сиротинушку, принял.

Потом велела запрягать карету и к своему отцу поехала. Там ее не узнали, как рассказала она обо всем, то мачеха так руками и всплеснула: думала ее со свету сжить, а оно совсем не так получилось. Погостевала она маленько, отцу денег дала и поехала в город, купила себе там дом и зажила панночкой.

Вот только она уехала, а баба и давай твердить деду:

— Отведи да отведи и мою дочку туда, где была твоя: пускай и она станет панною!

— Что ж, пускай собирается, я отведу.

Она тотчас харчей наготовила — не пеплу и кирпичей с печки, как дедовой дочке, а муки, пшена и всяких сладостей. Благословила дочку.

— Слушайся, — говорит, — отца, куда поведет, туда за ним ты и ступай.

Пошли. Вошли в лес. А лес темный-темный, дубы такие толстые, что человеку не обхватить, и хотя бы где тропочка, и будто нога человеческая не ступала, даже тоскливо как-то.

Шли, шли, глядь — стоит хата на курьей ножке. Они вошли в ту хату.

Бог в помочь!

Никого не слыхать. Заглянули под печь — никого.

— Ну, оставайся тут, дочка, а я пойду дровец тебе нарублю. А ты пока ужин свари.

Вышел и привязал опять к углу хаты колодочку, а сам домой двинулся.

Ветер дует, а колодочка — стук-стук, а бабина дочка в хате:— Это мой татонька дрова рубит.

— Это мой татонька дрова рубит.